Я тут заметил одну странную вещь. Вокруг меня люди почти ни о чем не мечтают. У них нет какой-то, пусть даже глупой, мечты. Самой наивной, дурацкой стать президентом России, мэром своего города, космонавтом, олимпийским чемпионом, писателем, я не знаю стать хоть кем-то! Нет никаких амбиций: войти в историю, изменить что-то. Никому не нужна слава. Никто не хочет чем-то гордиться.
Но они же мои ровесники как, оказывается, быстро забывается вот эта юность, это ощущение, что ты можешь добиться чего угодно, стать кем хочешь. Что ты обязательно совершишь что-то выдающееся ну не зря же ты пришел в этот мир, не просто так. Ты особенный.
Люди вокруг меня мечтают о новой машине, или о доме где-нибудь, где тепло, хотят хорошо зарабатывать, чтобы можно было отдыхать в разных интересных местах. Некоторые (даже их мало) хотят сделать карьеру. Никто не ставит себе амбициозные цели все какая-то ерунда, мелочевка.
Вот в такое время живем – вместо разговора великого поэта с императором о прошлом и будущем страны приходится довольствоваться перебранкой поп-певца (при всем уважении) с завхозом:
Ю.Ю.Шевчук: То, что сейчас творится в стране, - это сословная страна, тысячелетняя. Есть князья и бояре с мигалками, есть тягловый народ - пропасть огромная. Вы все это знаете. С другой стороны, единственный выход - чтобы все были равны перед законом: и бояре, и тягловый народ. Чтобы шахтеры не шли в забой как штрафные батальоны. Чтобы это было все по-человечески, чтобы личность в стране была свободная, уважающая себя.
В.В.Путин: Все должны действовать в рамках закона. Вы упомянули про шахтеров. Но профессиональный подход требует взвешенного анализа и правовой и экономической ситуации. Вот почему там это происходит? Мне говорят, что одна из причин - это то, что постоянная составляющая заработной платы на некоторых шахтах, как на «Распадской», например, 45-46%, а все остальное это как бы премия. И за эту премию люди идут даже на нарушения техники безопасности. Я принял такое решение и дал соответствующее поручение, с тем чтобы эта постоянная составляющая была не менее 70%. Но, Юра, хочу Вам сказать, что это касается коксующихся углей. Вот сейчас начинается профессиональная часть. А есть энергетические угли, где уровень рентабельности гораздо ниже. А это все в тарифе сидит, эта постоянная составляющая. Если нам её увеличить бездумно, то может наступить ситуация, при которой все шахты, где добываются энергетические угли, будут просто закрыты, они будут нерентабельны.
И вот этот разговор - Шевчук ему невнятно про неравенство, коррупцию, отсутсвие свободы, а завхоз знай в ответ про коксующиеся угли - и это самое живое событие в политической жизни страны за последние годы! Больше-то вообще ничего нет - парламент по мнению Человека Грызлова «не место для дискуссий», в телевизоре и СМИ - понятно что, а деятели культуры спрашивают Путина про права животных и сцеживание молока. Да и правда - о чем еще можно спросить завхоза? Ему бы в Минпромторге времен СССР работать - может и был бы толк. Коксующиеся угли, япона мать.
Я тут разобрался с работой и решил, что давно не брал в руки шашек! Помню обещал ответить Мише О. что-то про Бумера. Отвечаю: Миша, Бумер - хороший фильм, мне нравится.
Из новостей. Я переехал. Вообще за три с половиной года жизни в Москве (матерь Божья - сколько я тут уже!) я переезжал три раза. Сначала я жил в элитном районе (и даже не подозревал об этом) - на станции Проспект Вернадского, причем бесплатно. Квартира была страшная, но мы там отлично жили вдвоем с Костей, по вечерам пили водку и спорили об искусстве. Всё тогда было интересно, всё казалось временным - и работа, и Москва - и от этого было радостно и как-то свежо. А может мы были молодые дураки - помню, всё пили пиво в поезде и бегали по вагонам.
Потом я переехал в отличную квартиру на станции метро Пражская. Мы жили там с женой, собакой и Юрой (так получилось), гуляли в Битцевском парке (маньяк давно сидит) и учились ездить на машине в условиях, максимально приближенных к боевым. До сих пор помню мой первый самостоятельный выезд - сразу на МКАД, по которому я ехал в крайней полосе на третьей передаче и смешно разговаривал сам с собой, чтобы не волноваться.
Потом ту квартиру продали и мы переехали в другую, через улицу. Она была страшная, там был старый паркет под ковролином, который ужасно скрипел, плохая проводка и какая-то дурацкая мебель. Перед тем как ее тоже продали, там даже успел побывать Стем с велосипедами, а еще жили две австрийки, которые, как мне почему-то кажется, были лесбиянками. Впрочем, по-моему, я был счастлив тогда - ездил на трамваях и сердце, кажется, билось ровно на стыках рельсов.
И вот теперь я переехал в другой район, на станцию Академическая. Мой дом стоит в огороженном парке, рядом с усадьбой Черемушки, по двору гуляют утки, а утром поют соловьи. Во дворе пять домов, они ведомственные, принадлежат какому-то атомному институту и в них проживают, в основном, его сотрудники, в том числе приятные бабушки и дедушки (см. отличную статью Андрея Лошака - это имя вы еще услышите тут неоднократно - о стариках в Москве). Здесь старый штучный паркет, высокие потолки, широкие подоконники, турник, а на стенах авторские фотографии. И нет проблем с парковкой. При этом цена - обычная.
Сегодня я купил проигрыватель для пластинок и теперь жду, когда переедет жена, сын и собака - чтобы всем вместе, несмотря на всю эту галимую жизнь вокруг, пытаться быть счастливыми.
Картинки для привлечения внимания - это наш двор (взял отсюда):
Пересмотрю фотографии – как там она, смешная
Девочка, что манила когда-то – о чём мечтаешь?
Не разберёшь на снимках, что там за жизнь чужая,
Что в ней главнее, важнее? Дурная, знаешь,
Новая эта возможность: нашёл на сайте
Старых знакомых и всё не уймёшься, нет же,
Так бы забыл давно, и – пока, прощайте!
Ну раз в году бы встретил, а может реже.
Нет же, всё ловишь отблески, всё сигналишь
Людям, которые так далеко, так близко,
Что мгновенно почти долетит записка,
Да только вряд ли когда-то её отправишь.
Как же его крутит, оказывается, на концертах, обалдеть!
Казалось бы текст – ну банальщина банальщиной, ещё на диске было более-менее, без этого уж совсем прямого, лишнего: «зачем я его прожил, зачем?»
А здесь – ну на чём это держится? На энергетике Гришковца? На музыке и вокале второго солиста? На искренности? Не могу понять.
Замечательный комментарий к этому видео на YouTube: «Это какое-то помешательство. Когда человек находится в таком состоянии, то от него все вокруг бегут как тараканы по кухне, когда вдруг в ней включают свет. В том числе и любимый человек».
То есть Гришковцу удается передать это состояние каким-то сочетанием текста и исполнения. Он же не помешанный на самом деле, вполне спокойный в жизни, это игра. Но он переигрывает, градус зашкаливает, это через край. Теряется точность, в описаниях нет индивидуальности, не за что зацепиться – ну надо же, забыл зонтик!
В чём же здесь загадка тогда – в интонации? В этом выдохе: «Вчера смеялись с друзьями – сегодня не помню, над чем смеялись»?
Как из этих обрывков, которые сами по себе ничего не значат, возникает пусть не высокое, но какое-то подлинное искусство – так что хочется только забраться на сцену, встать рядом и прыгать, прыгать под эту музыку – чтобы она не кончалась.
«Афиша» как-то сдулась, сейчас читаю «Большой город» (ну надо же, мечтая о своем журнале, знать, что делают другие). Так вот, в последнем номере смешное интервью сексолога Сергея Огаркова - ни о чем, но с прекрасной картинкой современной действительности:
«Пациент семидесятых приходил ко мне и говорил: «Доктор, у меня не стоит». Пациент двухтысячных заявляет: «Профессор, у меня проблемы с головой».
Вот интересно и забавно – ведь ни одной секунды счастья. Ну, такого счастья, которое можно понять как счастье. Вот это было счастье!.. Ни одной секунды.
Ну потому что, когда влюбляешься по-настоящему, когда падает на тебя любовь, вот так ... упала на тебя любовь – и что, это счастье, что ли? Да какое же это счастье... И ты думаешь: «Боже мой, ну чего мне надо, чего я хочу? Что мне нужно от этой вот женщины? Чего конкретного мне хочется?».
И кажется, что можно быть счастливым тогда и только тогда, когда она будет сидеть рядом за столиком в маленьком кафе, пить кофе и иногда посматривать на меня. А я буду смотреть на неё непрерывно. И, может быть, тогда мне удастся взять её за руку и говорить что-то... и ещё говорить, и вот это будет – счастье.
И для того, чтобы добиться этого счастья, я привожу планеты в какое-то ускоренное движение, и изменяю даже наклон земной оси, и политические события идут какой-то непостижимой чередой – и всё это из-за меня.
И наконец-то, наконец-то в результате вот этой вот работы она сидит за столиком напротив меня, пьёт кофе и иногда на меня посматривает, а я смотрю на неё непрерывно и чувствую, что можно взять её за руку, и вот моя рука ложится на её руку, и в эту секунду – не в следующую секунду, а прямо в эту – всего вот этого становится недостаточно... недостаточно. Я ведь этого так хотел! И этого уже недостаточно... Ни одной секунды счастья! А потом вдруг начинает говорить она. И этого тут же становится много. И не потому, что она говорит какие-то глупости, и не потому, что лучше бы она помолчала, а просто – этого становится уже много. Ни одной секунды счастья. Ни одной.
Но планеты движутся быстрее, земная ось наклонилась, а мне то недостаточно, то много... то недостаточно или много... то много... или недостаточно... недостаточно... или много... ни секунды счастья... или недостаточно... ни одной... или много...
Боги ведают будущее, люди - настоящее,
а мудрецы - то, что не за горами.
(Филострат. «Жизнь Аполлония Тианского»)
Смертным известно о настоящем.
Богам – начала и их концы.
О том что близится, о предстоящем
Знают только, склоняясь над шелестящим
Листом пергамента, мудрецы.
Иногда им в их кельях, далеких от перипетий,
Чудится странный гул. И они в него
Вслушиваются, точно в мотив забытый.
Это – гул надвигающихся событий.
Населенье не слышит, как правило, ничего.
(К.П. Кавафис. Перевод Геннадия Шмакова, под ред. И. Бродского)